Исследовательский центр Charta Caucasica
      Главная / Статьи
Новости
Статьи
Беслан
Краеведение
Хронология
Статистика
Документы
Паноптикум
Юмор и сатира
Фотогалерея
О нас
 

Мурат Тхостов: Кризис в переговорном процессе и перспективы урегулирования грузино-осетинского конфликта

Версия для печати Версия для печати
29.06.2008 


Как известно, Смешанная контрольная комиссия (СКК) была создана в июне 1992 года в соответствии с Сочинским Соглашением о принципах урегулирования грузино-осетинского конфликта, которое положило конец его вооруженной фазе. Этим соглашениям был создан комплексный механизм, включающий как переговорный формат, опирающийся на СКК, так и приданные ей Смешанные (трехсторонние) силы по поддержанию мира.

СКК удавалось в течение 12 лет, вплоть до 2004 года, быть переговорной «политической» площадкой, где нарабатывались меры доверия между сторонами в конфликте и создавались условия для разворачивания программ социально-экономической реабилитации зоны конфликта. СКК была инструментом совместных усилий сторон по обеспечению стабильности в зоне конфликта.

Ни для кого не секрет, что к моменту прихода к власти Саакашвили урегулирование конфликта на местном уровне, а именно – свобода перемещения людей, уровень безопасности, налаживание общих экономических и социальных проектов – все эти параметры урегулирования были на высоком уровне. Позитивные результаты деятельности СКК отмечала и грузинская сторона.

К 2003-2004 году процесс урегулирования вплотную подошел к необходимости ответа на следующий вопрос: в какой политической форме должно быть отражено то продвижение по пути урегулирования, которое удалось обеспечить в социальных и экономических вопросах, в вопросах безопасности людей? В какой политической форме должен был быть закреплен успех урегулирования грузино-осетинского конфликта на этапе построения доверия между сторонами? Иначе говоря, речь шла о выходе сторон к подписанию серьезных взаимообязывающих соглашений, могущих стать основанием для дальнейшего движения.

Какой же ответ удалось найти на эти вопросы? Ответ – никакой. Сегодня ситуация в зоне конфликта значительно хуже, опаснее, чем в конце 2003 года, чревата эскалацией масштабного насилия.

Что же изменилось в 2004 году? Ответ – изменилась политика Грузии.

Именно грузинской стороной инициирован кризис – сначала в виде так называемой «гуманитарной интервенции», а затем в форме прямой военной атаки Республики Южная Осетия с одновременным установлением гуманитарной и экономической блокады Южной Осетии. Сегодня этот букет практических инициатив дополняется борьбой грузинских властей с форматом СКК, как будто СКК создавала все те кризисные факторы, которые отбросили урегулирование на десятилетие назад.

Предлог, используемый Грузией для оправдания своей линии на разрушение СКК – «комиссия не эффективна как институт урегулирования». Главный изъян СКК, который обнаруживает для себя Грузия сегодня, вовсе не в том, что «неэффективно урегулирование». Изъян в том, что СКК не работает как инструмент восстановления территориальной целостности Грузии. И именно тогда, когда работа СКК подготавливала основу, условия, для выхода ко взаимообязывающим соглашениям (то есть, когда урегулирование фактически подошло к необходимости легитимации ограниченного суверенитета Грузии), «вдруг» обнаружилось, что СКК якобы «не работает». Да, СКК не работает как механизм восстановления территориальной целостности Грузии, – и потому СКК Грузии не нужна.

Именно тогда, когда возникла перспектива превращения югоосетинской стороны-в-конфликте и стороны-в-переговорном-процессе в сторону-подписанта серьезных двухсторонних или международных соглашений, – сам институт СКК перестал устраивать грузинскую сторону. Ведь трансформация Южной Осетии в участника таких соглашений, причем имеющих международно-правовые гарантии, есть ни что иное, как международно-правовая подвижка к признанию суверенитета Грузии над Южной Осетией отсутствующим или ограниченным. Именно нежелание Грузии идти на такие соглашения и подвижки – есть реальная, а не выдуманная причина кризиса СКК.

Все разговоры о «неэффективности» СКК, о том, что «нет прогресса в процессе урегулирования» есть лишь прикрытие такого нежелания Грузии передавать какую-то часть своего формального суверенитета в руки Южной Осетии, закреплять с помощью каких-либо международно-правовых процедур и гарантий статус Южной Осетии как административно-политической единицы, «укорененной в системе права и отношений» внешних по отношению к Грузии.

Увещевания о желательности «другого формата» есть на деле лишь способ оправдать свое нежелание идти по согласительной траектории урегулирования, включать международно-правовые гарантии при фиксации статуса Южной Осетии. Не будут же в Тбилиси говорить – «мы против переговорного процесса, потому что он неизбежно ведет к выработке внешних по отношению к Грузии параметров статуса Южной Осетии», – отсюда надо говорить «мы против формата переговоров».

Предложение о «развитии» или «усоврешенствовании» формата СКК – это псевдопредложение, симуляция желания, – точно такая же симуляция, какой является грузинская так называемая «временная администрация на территории бывшей Юго-Осетинской автономной области». Она симулирует альтернативное властям РЮО осетинское представительство. Но на деле эта «администрация» никого в зоне конфликта не представляет – ни осетинскую часть (которая представлена избранными ею институтами власти РЮО, правопреемственной Юго-Осетинской автономии). Не представляет и грузинонаселенную часть Южной Осетии, находящейся под контролем Тбилиси  (и представленной администрациями соответствующих грузинских районов).

Но почему же сама Южная Осетия отказывается от «предложения развивать переговорный формат»? Зачем в самом деле Цхинвал вцепился в СКК и ССПМ? Ведь, казалось бы, чем богаче будет международным участием формат, тем выше шансы закрепить свою дистанцию от Грузии международно-правовыми гарантиями? Может быть, давайте кардинально изменим формат, и будем держать курс на превращение Южной Осетии в протекторат ЕС (если уже формат СКК не угоден – он по мнению грузинской стороны превращает Южную Осетию в протекторат России)? Но готов ли ЕС быть гарантом самостоятельного статуса Южной Осетии – настолько самостоятельного, чтобы обеспечивать ключевые ее интересы – а именно:

(а) неснижение уровня интеграции с Севером Осетии – в сравнении с существующим уровнем такой интеграции;

(б) отсутствие у Грузии права изменять статус Южной Осетии как территории/ республики, имеющей выраженные международно-правовые параметры;

(в) отсутствие у Грузии права держать или вводить на территорию ЮО войска;

(г) отсутствие у Грузии права осуществлять на территории Южной Осетии властные функции.

Иначе говоря, кто же (ЕС, НАТО, ОБСЕ) – кто возьмет на себя смелость признать и закрепить такое ограничение суверенитета Грузии над Южной Осетии? Никто из перечисленных.

Но а как же тогда возможно реальное урегулирование без получения Южной Осетией таких полномочий и гарантий, – всего того, что у Южной Осетии по сути уже есть?!

Грузия может представлять Южную Осетию в отношениях с Турцией, ГУАМом, с Австралией, даже с НАТО, если захочет. Но она не может быть таким обязательным или определяющим посредником в отношениях Южной Осетии с Осетией Северной и с Россией. Совершенно простая вещь – без признания суверенитета Грузии ограниченным не будет урегулирования. Урегулирование невозможно без разделения суверенитета.

Итак, на вопрос о причинах отказа Южной Осетии реформировать формат есть два ответа – наивный и серьезный.

Ответ «наивный»: Южная Осетия потому не принимает предложений о ревизии переговорного формата, что ее Россия «не пускает». Россия-де использует Южную Осетию, как и Абхазию в качестве «крючков», удерживающих Грузию от вступления в НАТО. Наивность этого ответа заключается в том, что всем понятно – Грузия будет вступать в НАТО вне привязки к ситуациям в Абхазии и Южной Осетии. Более того, именно нежелание России впихивать Южную Осетию и Абхазию в Грузию, нежелание России оказывать сомнительные политические услуги режиму в Тбилиси – одна из причин движения Грузии в НАТО, а не следствие этого движения.

Пора бы увидеть, что у России есть не только внешнеполитические интересы на Кавказе, но и внутриполитические. Неоднократно российскими представителями грузинской стороне предлагалось начать проведение серьезных конституционных реформ, которые бы позитивно изменили конфигурацию самих перспектив урегулирования в Грузии и не создавали рисков по южной периферии России.

Еще в канун распада СССР и возникновения независимой Грузии произносились предупреждения – нельзя упразднять автономию, нужно двигаться к реформе унитарной структуры Грузии. Такие решения могли бы стать более обещающей основой для урегулирования конфликтных ситуаций в постсоветской Грузии, сама нынешняя территория которой собрана усилиями России.

Сегодня Россия очень заинтересована – но не в аннексии Южной Осетии и Абхазии, а в глубоком долгосрочном урегулировании, которое бы гарантировало народам обеих республик защиту от эксцессов «очередных грузинских революций» и новых унитаристских поползновений. Эти эксцессы – угроза и для Юга России.

Но в Грузии как будто не слышали этих предложений. Не хотят слышать и сегодня. Напротив, силовые акции 2004 года в Южной Осетии, введение войск в Кодорское ущелье в Абхазии, показали народам этих двух республик, что в Грузии мало что изменилось со времен Гамсахурдиа и что никаким речам о «самой широкой автономии» по-прежнему верить нельзя.

Главное свойство грузинской политики в отношении Абхазии и Южной Осетии сегодня – это расхождение между словом и делом, между либеральной риторикой и провокационным, оскорбительным поведением в зоне конфликтов. На словах – «широкая автономия», на деле – экономическая блокада. На словах – «приверженность миру», на деле – провокации против миротворцев и наращивание военных приготовлений. На словах – готовность к переговорам, на деле – поношения в адрес властей РЮО и создание из своих марионеток имитационных структур как «стороны для переговоров».

Но вернемся к вопросу о причинах, не позволяющих Южной Осетии соблазняться предложениями об «укреплении переговорного формата». Чем плох этот какой-то «другой формат», где Россия должна быть или удалена, как удалена Северная Осетия, или – на худой конец, «сбалансирована» весомым евроатлантическим участием?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять то фундаментальное различие, которое существует между двумя подходами в урегулировании. Один из подходов мы условно назовем «доктринерским», второй – «прагматичным». Это различие двух подходов урегулирования состоит в следующих основаниях и выводах:

1. Первый подход исходит из непризнания коллизии между принципами территориальной целостности и правом на самоопределение в случаях Южной Осетии и Абхазии. Якобы союзная республика имела право на внешнее самоопределение, а автономии – нет.
Второй подход учитывает то, что такая коллизия существует, и что существовали внутрисоветские правовые основания, позволяющие народам Абхазии и Южной Осетии определяться самостоятельно в процессах возможного отделения союзной республики от единого союзного государства.

2. Первый подход стремится избирательно подходить к учету событий 1988-1992 годов. Когда нужно, об этих событиях вспоминают. Когда нужно – забывают. Второй подход учитывает, что в тогда именно грузинские силы инициировали переход конфликтных ситуаций к массовому насилию, грубо говоря – начали войну против части собственных жителей. Грузия проиграла эти войны, но желает сегодня придерживаться доктрины «равной ответственности» или, еще лучше – «руки Москвы». Отсюда, вместо извинений перед своими бывшими автономиями – агрессивная риторика и реваншистские настроения. Неужели западные партнеры Грузии не чувствуют душка этого реваншизма?

3. Первый подход исходит из признания территориальной целостности Грузии и ее суверенитета в границах Грузинской ССР. Здесь существует эдакая нечуткость, нерефлексирование того, что есть расхождение, нетождество между «целостностью» как принципом и целостностью как реальностью. Та целостность, о которой постоянно говорят в применении к сегодняшней Грузии – не существует, так как подобная целостность и суверенитет строятся на принятии населением той или иной юрисдикции и на эффективных процедурах администрирования на соответствующей территории.

Если вы говорите, что такие целостность и суверенитет – есть, тогда незачем вести переговоры по их восстановлению. Если же есть различие между принципом и реальностью, надо бы учитывать эти различия.

Второй, прагматичный подход принимает во внимание, что у нынешней Грузии нет территориальной целостности, полноты суверенитета на всей территории бывшей Грузинской ССР. Эти целостность и суверенитет существуют как принцип, «желаемое состояние», но не являются политической реальностью. Политической реальностью же является существование РА и РЮО как территорий, не контролируемых Грузией. На них не распространяется грузинский суверенитет и потому нельзя говорить о наличии территориальной целостности Грузии. РА и РЮО имеют эффективные правительства и являются международно-признанными сторонами переговорных процессов по урегулированию.

4. Первый подход исходит из того, что урегулирование есть процесс постепенного или быстрого демонтажа институтов власти непризнанных РА и РЮО. Отсюда понятно, почему Грузия относится к институтам власти Абхазии и Южной Осетии как несущественным, неважным и временным структурам. Судьба этих институтов самоопределения – умереть в пирамиде унитарной власти Грузии. «Самая широкая автономия», которую обещают в Тбилиси – это тот объем полномочий местной власти, которую Грузия позволяет сохранять Цхинвалу и Сухуму, вернув себе все остальное – силовой контроль, контроль над миграционной политикой, контроль над системами образования, контроль над связями с российскими территориями, контроль над экономической политикой республик и их финансами и т.д., и т.п.

Второй подход исходит из признания того, что политико-правовые, статусные вопросы решаются в результате согласительных, «горизонтальных» процедур между сторонами конфликта и, соответственно, сторонами переговорного процесса. Статус при этом не является продуктом делегирования Грузией каких-либо прав в руки Абхазии и Южной Осетии. Не является эдаким куском, брошенным с барского стола. Статус, какой бы он не был, нарабатывается «горизонтальными соглашениями» и этот статус в любом случае будет иметь внешние по отношению к Грузии международно-правовые параметры. Эти внешние параметры уже никогда не позволят решать проблему Абхазии и Южной Осетии в режиме внутригрузинских административных процедур, решений различного рода «парламентских комиссий по Южной Осетии» или «по Абхазии». Напомню, что именно такая комиссия решала в свое время судьбу югоосетинской автономии.

Кстати, в применении к военной инфраструктуре Абхазии и Южной Осетии доктринерский подход предлагает – под видом «демилитаризации» – односторонний демонтаж военных сил этих республик. Эти республики по мнению Тбилиси и его западных партнеров должны быть обезоружены. Нужно признать, что демилитаризация – безусловно полезное и важное направление урегулирования. Но подходы в урегулировании и здесь кардинально различаются.

Прагматичный подход предлагает демилитаризацию всей зоны конфликта, всего комплекса отношений, предлагает заключить соглашения, с обязывающими ограничениями для обеих сторон – и Грузии и ее контрагентов в конфликтах.

Доктринерский подход как будто не видит, что речь должна идти о демилитаризации обеих сторон. Именно такой подход позволяет считать, что милитаризация Грузии, наращивание ее военной мощи, подготовка спецчастей и т.д. – это тоже процесс урегулирования, «фактор стабильности». На фоне усиленного наращивания военной мощи и вооружений Грузии продолжают раздаваться «международные озабоченности» наличием военных возможностей у Абхазии и Южной Осетии. Хочется спросить – кто виноват в том, что обе республики стремятся повысить меры своей защищенности? О том, кто же виноват очень точно говорят международные экспертные институты, которые обращают внимание на негативное влияние милитаризации Грузии на динамику обстановки в зоне конфликтов.

Вопрос должен быть поставлен следующим образом: как называется политика, направленная на создание эффективного дисбаланса силы в зоне конфликта, где нет институтов сдерживания и где обрушены меры доверия? Как называется такая политика, как не провоцированием одной из сторон – в пользу которой развивается силовой дисбаланс – провоцированием к эскалации насилия? При этом можно сколько угодно увещевать Грузию, что-де «допустим лишь мирный путь урегулирования».

Итак, существует фундаментальное различие двух подходов урегулирования – «прагматичного» и «доктринерского». Южная Осетия и Абхазия прекрасно видят это различие, – видят кто, какие страны, структуры являются сторонниками и проводниками этих подходов. Таким образом, на повестке дня сегодня стоит не столько вопрос об изменении формата урегулирования и реформе-ревизии СКК, сколько – о смене самого режима урегулирования. За предложениями о смене формата обнаруживается не что иное, как доктринерский подход, применение которого состоит фактически в принуждении Абхазии и Южной Осетии к принятию грузинской юрисдикции. Вот почему Южная Осетия, в частности, не соблазняется предложениями о ревизии формата СКК.

Вместо запуска согласительных механизмов, сотрудничества по широкому спектру взаимных интересов – социальных, экономических, правоохранительных, внешнеполитических, вместо наращивания подлинных мер доверия, уважения к партнерам по переговорному процессу, вместо продвижения к определению признанного статуса республик, как территорий с выраженными международно-правыми гарантиями, – нам обещают нечто вроде опереточной «автономии Димы Санакоева», стремятся впихнуть бывшие автономии назад на задворки грузинской политической кухни, со всеми ее издержками, переменами политической конъюнктуры, частой сменой ведущих персонажей, острой нестабильностью и насилием. Со всей очевидностью можно утверждать – той Грузии, куда зовут Южную Осетию и Абхазию попечители принципа территориальной целостности, сегодня не существует.

Какие рекомендации могут последовать для наших, североосетинских или российских усилий?

•    Нужно, наверно, более активнее подчеркивать на всех экспертных форумах, что принцип территориальной целостности и реальная территориальная целостность не одно и тоже. Так, Россия признает территориальную целостность Грузии, о чем заявлялось сотни раз, и не собирается аннексировать Южную Осетию и Абхазию. Называть те меры, которые осуществляет Россия аннексией – это лживая пропаганда. Россия признает целостность Грузии именно как принцип права. Но у Грузии нет сегодня эффективных и, главное, адекватных механизмов убеждения своих бывших жителей в привлекательности принятия ее юрисдикции. Нынешняя Грузия, напротив, стремится к выкручиванию рук, к блокаде, подавлению, шантажу, к тому чтобы поставить население Абхазии и Южной Осетии на колени. Именно в связи с этим и вследствие этого – Россия вынуждена прибегать к вполне легитимным, но односторонним мерам социальной, экономической и гуманитарной поддержки Южной Осетии и Абхазии. Насколько я понимаю, военная авантюра Грузии – если у кого не хватит ума не прибегать к такой авантюре – может привести и к иным, более радикальным формам поддержки абхазского и осетинского сопротивления.

•    Необходимо продвигать понимание различий между двумя подходами к урегулированию. Один из подходов прямо или косвенно провоцирует насилие, так как опирается на неадекватные ситуации политические стратегии – вооружение одной из сторон, нежелание подойти к подписанию соглашений о неприменении силы, принуждение к разрушению институциональных оснований военно-политической и социальной стабильности – под видом «критики сепаратистских властей» и т.д.

•     Необходимо развивать ресурс поддержки Южной Осетии и Абхазии, способствовать укреплению институтов власти, органов правопорядка, социальной инфраструктуры республик. Тем самым укреплять институциональные основания устойчивости в зоне конфликтов и, одновременно, основания для устойчивого перехода к более адекватному режиму урегулирования – где Абхазия и Южная Осетия не третируются как «сепаратистские режимы», а начинают восприниматься как ответственные субъекты соглашений, соглашений с выраженным международно-правовым измерением.

Выступление Руководителя Северо-Осетинской части Смешанной контрольной комиссии (СКК) по урегулированию грузино-осетинского конфликта М. Э. Тхостова на научно-практической конференции «Государственность Южной Осетии: состояние и перспективы развития»
(г. Владикавказ, 19 июня 2008 г.)

Возврат к списку новостей




 
04.04.2011  Россия удовлетворена отказом Гаагского суда рассматривать жалобу Грузии
02.03.2010  Председатель Правительства Российской Федерации В.В.Путин провел рабочую встречу с президентом Республики Северная Осетия-Алания Т.Д.Мамсуровым
24.02.2010  Хаджимба: Нельзя винить одного Саакашвили
04.02.2010  Чиновников Северной Осетии обучат работе в Интернете
01.06.2009  Явка на выборах депутатов Парламента Республики Южная Осетия составила 81,93%. В Парламент прошли три политические партии.
06.02.2009  Грузия попросила у Украины запрещенные мины-ловушки
29.10.2008  ЕС предлагает направить часть донорской помощи Грузии в Южную Осетию
29.10.2008  Начальник ОШ ВС Грузии рассказал о событиях августа
29.10.2008  Для безопасности в Ю.Осетии и Абхазии нужны бригады войск - МИД РФ
29.10.2008  Южная Осетия выплатила Грузии задолженность за газ
© 2006 Исследовательский центр Charta Caucasica