Исследовательский центр Charta Caucasica
      Главная / Статьи
Новости
Статьи
Беслан
Краеведение
Хронология
Статистика
Документы
Паноптикум
Юмор и сатира
Фотогалерея
О нас
 

Конфликт в Южной Осетии: современное состояние и перспективы урегулирования - 2

Версия для печати Версия для печати
03.08.2006 

«Полномасштабный план урегулирования».

Для Грузии концептуальным итогом «сбоев» 2004 года стало выдвижение в январе 2005 года в Страсбурге т.н. плана урегулирования Саакашвили, развернутого в течение года в «полномасштабный план урегулирования», с которым в ноябре 2005 года выступил премьер-министр Грузии Ногаидели.
Ключевые элементы этого плана – какими они продекларированы - можно перечислить следующим образом:
- Поэтапность: меры доверия, экономическое восстановление, вопрос статуса.
- Гарантии неприменения силы.
- Новый формат урегулирования (на смену «Сочинскому»).
- Прямой диалог сторон.
Посмотрим, как реализовывались эти принципы в 2005 году.

Меры доверия.

Под мерами доверия полагается процесс демилитаризации зоны конфликта. А именно, роспуск, разоружение всех незаконных формирований, существующих в зоне конфликта. Понятно, что стороны серьезно расходятся в том, что именно является «незаконными формированиями» в зоне конфликта и что такое демилитаризация. Не ясно также, каковы границы зоны конфликта и полосы безопасности.
Параллельно тому, как Грузия требует от Южной Осетии демилитаризации, происходит наращивание возможностей самой грузинской армии. Военный бюджет Грузии увеличился при Саакашвили более чем в два раза. Совершенно очевидно, что меры доверия не могут сводиться к демилитаризации Южной Осетии на фоне милитаризации прилегающих в зоне конфликта территорий Грузии, на фоне укрепления военного потенциала Грузии и соответствующей военной риторики ее лидеров.
Нужно обратить внимание на следующее: в Цхинвали крайне болезненно наблюдают за военной реформой в Грузии, за тем как осуществляется «проводка» воинских подразделений через опыт операций в Ираке. В Южной Осетии грузинские военные проводят рекогносцировку местности. Подразделения грузинской армии под видом военной полиции знакомятся с зоной конфликта в Южной Осетии. В течение некоторого времени подразделения военной полиции были прямо включены в состав грузинского батальона ССПМ при сохранении их подчиненности Минобороны Грузии. Это также является нарушением договоренностей, касающихся ССПМ. Все более регулярными становятся разного рода инциденты с участием подразделений военной полиции, куда втягиваются военнослужащие российского и осетинского миротворческого батальонов ССПМ.
На фоне этого, грузинская сторона заявляет о том, что «Сочинский механизм» не работает и поэтому должен быть демонтирован.
Риски военно-политического вакуума, который возникнет в случае реального демонтажа «Сочинского механизма», прекращения деятельности СКК и выводе ССПМ, не смущают Грузию и она отказывается связывать себе руки какими-либо новыми соглашениями, в которых бы каким-либо образом ограничивалась свобода действий в отношении Южной Осетии. Даже предложение представителя ОБСЕ при СКК, озвученное в конце 2005 года на заседании комиссии в Москве, о необходимости выработки и подписания договоренностей по мерам доверия и гарантиям невозобновления военных действий между сторонами, не встречает поддержки с грузинской стороны. Таковы на практике «меры доверия» в контексте реализации грузинского «полномасштабного плана урегулирования».

Прямой диалог сторон.

Он осуществляется в Смешанной Контрольной комиссии. Стороны не отказываются от сотрудничества в ее рамках, хотя данный механизм испытывает нарастающие трудности. Грузинская сторона стремится форсировать реализацию своего плана урегулирования, что делает неизбежным ее диалог со стороной-в-конфликте на политическом уровне. Есть «постоянное» предложение грузинской стороны о встрече Ногаидели-Кокойты.
Однако параллельно предложениям о подобных встречах ведется дискредитация руководства Южной Осетии, делаются заявления официальных лиц Грузии о том, что все «руководители Южной Осетии – преступники», что ни «будут арестованы» или даже убиты. Так, министр внутренних дел Грузии от 25 ноября 2005 года выступил с прямыми угрозами физического устранения представителей руководства РЮО, включая Президента и Сопредседателя Юго-Осетинской части СКК. Это выступление до сих пор не дезавуировано, что является формальным основанием для отказа югоосетинских представителей участвовать в заседаниях СКК в Тбилиси. Подобная практика настойчивой дискредитации «режима Кокойты», при необходимости с ним вести дела, говорит о том, что «прямой диалог» - есть лишь информационная завеса, прикрывающее нежелание такого диалога.

Изменение формата процесса урегулирования

В чем аргументы, лежащие в основе тезиса о необходимом изменении формата урегулирования? Зачем Грузия идет на сознательный подрыв существующего формата и всего комплекса Сочинского соглашения?
Ответ очевиден: Сочинский механизм поддержания мира в зоне конфликта не удается использовать для реинтеграции Южной Осетии в состав Грузии. Этот механизм, будучи эффективен для поддержания мира, оказывается формой консервации определенного положения, при котором Грузия не обладает полнотой суверенитета на всей территории, входящей в ее международно-признанные границы.
Понятно, что Грузия стремится к преодолению механизма поддержания мира/ консервации статус-кво. Отсюда следует, что искомые Грузией приоритеты для СКК и основания для изменения «формата» - не поддержание мира, а восстановление суверенитета Грузии. СКК должна работать как инструмент навязывания Южной Осетии определенной модели урегулирования, как инструмент принуждения к инкорпорации в состав Грузии. Если Россия не желает быть таковым инструментом восстановления целостности Грузии, пусть им будет кто-то другой. У Южной Осетии – выбор скромнее: если Россия не может включить ее в свой состав, пусть хотя бы не отдает ее Грузии.
Очевидно, что существо нынешнего этапа развития осетино-грузинского конфликта состоит в кризисе одного механизма урегулирования (Сочинского) и противоречивом становлении иного механизма. Каким может быть этот новый механизм?
Концептуально можно определить наличие двух различных алгоритмов урегулирования. Назову их условно (а) иерархически-действующим алгоритмом/ режимом урегулирования и (б) согласительным, партнерским алгоритмом/режимом урегулирования.
Скажем, в экономическом плане иерархический режим предполагает установление полного финансового контроля Тбилиси над Южной Осетией. Согласительный режим наделяет Южную Осетию самостоятельными или, точнее, автономными от Грузии источниками существования. При реализации «Планов урегулирования» иерархический режим предполагает такие действия, как принуждение «незаконной стороны» (вся культура обозначения «противной стороны» в грузинском политическом языке изобилует усилиями символизировать незаконность Южной Осетии), - принуждение к принятию требований Плана и графика Плана.
Ключевое различие двух режимов урегулирования можно обнаружить и в том, как трактуются «принципы, на основе которых возможен компромисс по статусу». Нельзя не обратить внимание на ясную асимметрию требований и предложений, адресованных в грузинском плане осетинской стороне: требования касаются уступок по реальным ресурсам и возможностям, а предложения затрагивают ресурсы номинальные, символические и гипотетические.

Асимметрия принципов «территориальной целостности» и «самоопределения».

На известной Люблянской 2005 года конференции министров иностранных дел европейских стран было недвусмысленно указано, что «территориальная целостность Грузии не может быть подвергнута сомнению». Проблема в том, что этой целостности фактически не существует: она, скажем так, подвергнута практическому сомнению. Речь таким образом идет скорее о принципе, а не факте. Более того, речь идет не о поиске фактического компромиссе принципов целостности и самоопределения, а о компромиссе принципа целостности, должного быть утвержденным, и фактически состоявшимся самоопределением, подлежащим отмене (или подлежащим, скажем, некой коррекции в соответствии с нормами международного права и даже новейшей практикой их исполнения).
Асимметрия здесь в том, что столь веское суждение (о территориальной целостности Грузии), какое было сделано люблянским хором европейских министров, может быть конструктивным и быть проективным только в том случае, если сопровождено хотя бы упоминанием об определенных принципах и процедурах – как восстановления этой пресловутой целостности из нынешнего де-факто состояния Грузии, так и о механизме воспроизводства этой целостности. Другими словами, «территориальная целостность» – это лишь первая часть предложения, сформулированного международным сообществом и обращенного к сторонам в конфликте (да и к самому себе как «системе координат урегулирования»). Это только часть предложения о том, какими являются базовые принципы урегулирования. В силу таковой ограниченности «принцип целостности» не может быть исчерпывающим, самодостаточным. Главное ведь не в том, чтобы провозгласить нечто «целостным», но в том, чтобы определить, как возможно его восстановление и, самое главное, каков будет механизм, который сможет эту целостность поддерживать в приемлемой – для данной «системы координат» - форме. Не захочет же мировое сообщество «без сомнения» поддерживать территориальную целостность, абы как обеспеченную государственно-террористическими рейдами. Есть и наработанный инструментарий для фактического международного ограничения территориальной целостности тех государств, лидеры которые довели свои страны до этнических войн и развала.
Территориальная целостность Грузии не может быть и не будет безусловной и единственной заботой международного сообщества в урегулировании – нет, не только в урегулировании «культурных» или «социально-гуманитарных» аспектов данного конфликта, - но его политико-правовых, статусных аспектов. Вторая часть искомого веского суждения международных со-деятелей урегулирования в Южной Осетии – это авторитетное обращение к Грузии об обязательных атрибутах и гарантиях автономии Южной Осетии в международного-признанных границах Грузии. И таким образом, – если эти атрибуты сформулированы мировым сообществом как принципы и обращены к Грузии, – они с неизбежностью являются международным (внешним для Грузии) ограничителем полноты ее суверенитета над Южной Осетией.
И дальше: если целостность Грузии должна быть достигнута с помощью международных партнеров и гарантируется международным правом, политическая автономия Южной Осетии в международно-признанных границах Грузии также должна включать международные гарантии. Именно опасения того, что Южная Осетия никак не застрахована от будущих рецидивов нацие-строительства в Грузии, ограничивает Цхинвали в политической гибкости по статусному вопросу, а Россию - в том, чтобы сделать принцип «территориальной целостности Грузии» своим безусловным государственным приоритетом.
Именно здесь существо урегулирования: Южная Осетия не может быть «мирно» или хотя бы «устойчиво» реинтегрирована в Грузию, не обладая элементами «внешнего патроната» - в процедурном отношении (т.е. в ходе длительного процесса реинтеграции), или же в институциональном отношении (имея этот внешний «анкораж» записанным, зафиксированным в итоговом статуте автономии). Речь должна идти о характере и процедуре этого патроната, о форме международного «ограничения» полноты грузинского суверенитета над Южной Осетией и лишь в содержательной связке с этим - о реконструкции этого (ограниченного) суверенитета.
Показательно, что грузинский «полномасштабный план» вовсе не упоминает ни то, какое направление конституционных реформ самой Грузии полагается потребным для реинтеграции Южной Осетии, ни самой автономии, ни процедур встраивания ее политических институтов в «тело» грузинского государства.
Стоило бы обратить внимание, что грузинская политическая элита исходит в вопросах урегулирования из ошибочной тактики, состоящей в том, что Грузия «не должна подписывать никакие соглашения, в которых бы ограничивался суверенитет Грузии над Южной Осетией». Это непрагматичный и потому опасный подход. При таком подходе, вообще никакие принципиальные соглашения об урегулировании не смогут быть достигнуты, потому что любой шаг к урегулированию есть компромисс и отказ от «полноты суверенитета».
Сегодня же Тбилиси пытается действовать таким образом, как будто искомый суверенитет и территориальная целостность уже обеспечены, уже гарантированы. Скажем, разве может правительство суверенной страны спрашивать у кого-либо разрешение размещать войска на части своей территории? Очевидно, что нет. Зачем же тогда обращать внимание на ССПМ и Сочинский механизм, когда вам заблагорассудится вводить «военную полицию» или «спецназ» в зону конфликта?
Различия двух алгоритмов урегулирования будут с железной регулярностью проявляться в подходах к решению всех важнейших «спорных вопросов». Именно это различие будет постоянно осложнять ход переговорного процесса, весь комплекс урегулирования в целом. Стороны в конфликте, равно как и участники процесса, уже начали спотыкаться об это различие и «пикируются» по каждому поводу, но пока не могут или не хотят отрефлексировать саму базовую причину таких разногласий.
Приведем пример. В настоящее время одна из основных проблем, которые стороны в конфликте пытаются разрешить – это демилитаризация и меры доверия. Наращивание силовой составляющей в балансировании конфликта между нынешней патовой ситуацией и эскалацией к насилию – симптом нехороший. Возникла потребность в определении того, как будет проходить демилитаризация и каковы могут меры доверия, которые позволили бы (а) создать необходимые условия для таковой демилитаризации и (б) зафиксировать согласованную ее схему.
Южная Осетия, опасаясь, что демилитаризация будет односторонней, и наблюдая за наращиванием потенциала грузинской армии под началом объявленного в Южной Осетии преступником Окруашвили, предлагает участникам урегулирования внести ясность: какие зафиксированные во взаимообязывающей форме гарантии препятствуют тому, чтобы за демилитаризацией не последовала «законная военно-полицейская операция» против Южной Осетии? Цхинвали говорит о необходимости выработки и подписания соответствующего соглашения с Грузией, где бы были определены ясные гарантии невозобновления силовых действий, а меры доверия получили бы должное институционально-договорное оформление.
Но Тбилиси не желает подписывать никакого подобного соглашения. Ответ очевиден: именно потому Грузия не желает подписывать никакие соглашения о гарантиях безопасности и невозобновлении военных действий с Цхинвали, что такие соглашения органически исходят их того, что сама структура Южной Осетии не может быть удалена, элиминирована как таковая, а должна быть включена как устойчивая «инстанция» в общий механизм урегулирования.
Показательно то, как воспринимает Тбилиси сами меры доверия: по словам грузинского чиновника, «в нашем Плане урегулирования и в выступлениях руководителей Грузии заявлено о мирном пути и этого достаточно; не может быть никакой более существенной гарантии». Т.е. «мы сказали, и этого для вас хватит». Но дело не в том, «хватит» или «нет» грузинских обещаний их югоосетинским партнерам, а в том, что принципиально различным образом конструируется пресловутый уровень достаточности гарантий и мер доверия. Грузинские предложения состоят в том, что гарантии и меры доверия должны (а) исчерпываться политико-правовыми актами или просто символическими жестами Грузии, которые, «естественно», (б) поддерживаются международными ко-спонсорами, и которые (в) Южная Осетия вынуждена будет принять в той их форме, в которой эти гарантии и меры сформулированы грузинской стороной. То есть, в форме заявления о намерении и не более того.
Какое-либо специальное соглашение, в котором для Грузии есть риск дополнительной «институциализации» своего югоосетинского визави как партнера процесса урегулирования и – важно – как самостоятельного субъекта международно-правовой реальности (раз уж урегулирование конфликта требует-таки над-грузинского международного присутствия), - подобное «равноправное» соглашение никак не укладывается в алгоритм иерархического урегулирования. Любое подобное соглашение или совместный документ, в котором будет содержаться хотя бы тень такой поддерживающей институциализации Южной Осетии, воспринимается Грузией как уступка суверенитета.
Иначе говоря, грузинская сторона с ее инициативами стремится действовать так, как если бы территориальная целостность и суверенитет над Южной Осетии уже наличествовали и весь процесс урегулирования теперь сводится лишь к тому, чтобы Грузия, якобы уже обладая всем развернутым набором инструментов суверенитета над Южной Осетией, предоставляет, делегирует, дает и жалует некоторую часть полномочий самой Южной Осетии. Но проблема в том, что реального, развернутого суверенитета Грузии над территорией Южной Осетией не существует. Не понимать этого и действовать на основе такого непонимания – значит постоянно провоцировать новые «точечные» конфликты по всему предполагаемому маршруту возможной дорожной карты грузино-югоосетинского урегулирования.
Возьмем проблему виз и «законности нахождения иностранных граждан на территории Грузии» (имеется ввиду миротворцы в Южной Осетии или осетины с российскими паспортами без грузинских виз, проживающие или пребывающие в Южной Осетии).
Ясно, что Южная Осетия до настоящего времени является зоной грузино-югоосетинского конфликта. Это – особая зона, фактический военно-политический и политико-правовой режим которой напрямую связан с процессом урегулирования, его международным форматом и во многом основывается на Сочинском соглашении 1992 года. По этому соглашению на территории, входящей в международно-признанные границы Грузии, размещены миротворческие силы. Все изменения в режиме зоны – вплоть до разрешения на пребывание здесь каких-либо воинских формирований самой Грузии - принимаются с согласия Смешанной контрольной комиссии.
СКК не является инструментом восстановления территориальной целостности Грузии, но площадкой, где Грузия и Южная Осетия могут выработать согласованные шаги к такому урегулированию, которое отвечало бы интересам обеих сторон. Сегодня Южная Осетия не имеет признанного согласованного статуса – иначе не нужны были бы переговоры и сам процесс урегулирования. Именно определение согласованного политико-правового статуса Южной Осетии является одной из целей переговоров и урегулирования как продолжительного процесса. Элементарная логика говорит о том, что согласованный статус может появиться в результате переговоров как их итог. Из той же логики следует, что – раз нет согласованного статуса территории, не может быть тождественного общегрузинскому и гражданско-правового режима на этой территории, не может быть и универсального паспортно-визовый режима на границах этой территории.
Вопрос о введении или согласованном исключении грузинского паспортно-визового и иного контроля на Рокском тоннеле, может быть в повестке переговоров по политико-правовому урегулированию лишь на заключительных этапах процесса – тогда, когда станет ясной и согласованная модель для статуса Южной Осетии. Тогда же станет ясным, какой будет форма согласованного паспортно-визового контроля на въезде в Южную Осетию. До того, как не согласованы общие контуры статуса Южной Осетии, а суверенитет Грузии над территорией Южной Осетии остается лишь принципом, а не развернутой в легитимирующих институтах реальностью, вопрос о Рокском тоннеле не может включать установления здесь грузинского контроля. Меньше всего этот вопрос сегодня может быть предметом дискуссий и инструментом давления на югоосетинскую сторону.

Алгоритм урегулирования и территориальная целостность Грузии

Территориальная целостность Грузии, повторим, это, во-первых, некое состояние, которое еще только подлежит – по международному праву - восстановлению, доступно таковому, но не существует фактически. Точнее сказать, территориальная целостность Грузии – это состояние, которое подлежит не столько восстановлению, сколько построению, выстраиванию, так как к декабрю 1991 года, когда независимость Грузии была международно легитимирована роспуском СССР, этой целостности и полноты суверенитета Грузии в границах бывшей Грузинской советской социалистической (союзной) республики не существовало.
Во-вторых, территориальная целостность Грузии – это принцип, уважение к которому отражено в международных документах и соответствующей позиции международного сообщества, включая Россию. Снова и снова: целостность Грузии – это возможное ее состояние и принцип, но не наличная политико-правовая реальность, развернутая в разнообразных проявлениях грузинского государственного суверенитета на всей территории в международно-признанных границах этой страны. Чем яснее такое фундаментальное для практики урегулирования различие будет понято, тем меньше будет поводов для превращения международных принципов и позиций в камуфляж для авантюр, мешающих процессу урегулирования.
Что касается России, то она недвусмысленно признает территориальную целостность Грузии с включением в нее Южной Осетии и, как известно, не претендует на Южную Осетию. Характерную истерику в связи с якобы аннексионистскими устремлениями России мы обычно наблюдаем в те конкретные моменты, когда подобным криком хотят закамуфлировать отрицательные издержки какой-либо очередной глупой выходки. Эти крики не стоит воспринимать всерьез, но они мешают самим «исполнителям» адекватно оценить разницу между состоявшимся, развернутым суверенитетом и суверенитетом потенцированным (лишь только очерченным как «дорожная карта урегулирования»). Россия признает территориальную целостность Грузии, но из этого принципиального признания Россия не извлекает, подобно Грузии, опрометчивых выводов для практической политики в зоне конфликта. Изъятия из российских визовых требований для жителей Южной Осетии связаны не с претензиями на ее территорию, а с характером социально-экономической и, если угодно, гуманитарной интеграции Южной Осетии с приграничными территориями России, прежде всего – с Осетией Северной. Стоит обратить внимание, что российские визы не нужны и жителям Казбегского района Грузии. Этот район также сильно интегрирован в хозяйственно-экономическую жизнь Северной Осетии, прочно привязан к Владикавказу хозяйственными и родственными связями. Но никто не усматривает в таком визовом изъятии Казбегского района посягательств со стороны России на часть территории, входящей в международно-признанные границы Грузии.
В этом контексте, соответствующим ведомствам Грузии, а прежде всего ее политикам – если они реально настроены на конструктивное продвижение к урегулированию конфликта – не стоило бы, наверно, форсировать новый политико-правовой конфликт, уже на уровне гражданских правоотношений. Как известно, большинство жителей Южной Осетии имеют российское гражданство и не имеют грузинского. Если следовать букве закона, то для постоянного проживания у себя дома им нужно бы получить грузинскую визу или просить грузинское гражданство. Но такие заявления прямо связаны со статусными вопросами и признанием-непризнанием той или иной формы самоопределения Южной Осетии – в границах ли Грузии или в какой-либо форме ассоциированной связи с Грузией. Решение же подобных вопросов, еще раз повторим, может быть лишь итогом урегулирования. Отсюда ясно, что нынешний режим пересечения границы, пребывания на территории Южной Осетии, должен быть особенным, включать определенные временные, мягкие требования или, напротив, определенным образом ужесточенные требования. А вот в том, какие именно требования применяются, можно обнаружить и симптомы реальных намерений.
В желании утвердить свой суверенитет там, где ему еще лишь предстоит быть реконструированным через сложный переговорный процесс, Грузии не следует доводить ситуацию до политико-правового абсурда. Сегодня Грузия требует визы для въезда на территорию Южной Осетии, завтра – по «букве закона» – она с таким же правом и успехом может потребовать получения виз для самих жителей Южной Осетии, не желающих получать ее гражданства (или их депортации?). Если же Грузия полагает этих жителей своими гражданами без их согласия, то грузинские власти – чем не корректный правовой ход? – могут потребовать от этих жителей исполнения соответствующих воинских «повинностей». Интересно будет наблюдать воинский призыв в грузинскую армию в нынешней Южной Осетии. Стоит ли доводить ситуацию в зоне конфликта – особой политико-правовой зоне, входящей в международно-признанные границы Грузии – доводить до абсурда и провоцировать эскалацию этого конфликта.
Есть хорошие предложения для грузинской стороны. Грузия не раз заявляла о том, что возможен симметричный статус для Южной Осетии – аналогичный тому, что имеет Осетия Северная в составе России. Сегодня именно в вопросе получения виз Грузия может начать строительство такого статуса для Южной Осетии. Россия не требует получения российских виз для жителей Южной Осетии. Это отличный пример для Грузии ввести аналогичное правило для жителей Северной Осетии, посещающих Осетию Южную. Ведением такого изъятия из визовых требований для российских граждан Грузия реально покажет свою приверженность принципам урегулирования, адекватному пониманию его перспектив.
Выше мы отмечали, что стороны не могут или, точнее не желают отрефлексировать различие двух алгоритмов урегулирования. В ответ на грузинское поведение (в режиме якобы уже имеющегося суверенитета над Южной Осетией), в Цхинвали вообще иногда исходят из убеждения, что Южная Осетия якобы «не имеет к Грузии никакого отношения» и что отношения между двумя сторонами в конфликте «должны строиться по модели двух признанных независимых государств». Мы не анализирует здесь эти идеологические «продукты» только потому, что они не оказывают существенного влияния на процесс урегулирования и не влияют на позицию ключевых международных акторов, ко-спонсоров, гарантов урегулирования. Но именно грузинская позиция, с ее иерархическим алгоритмом урегулирования, понятным образом поддерживается некоторыми из ключевых игроков процесса урегулирования. Понятно почему: эта позиция соответствует доминирующему международному дискурсу, в котором подобные конфликты анализируются, трактуются, регулируются. Этот дискурс составлен из определенного употребления понятий «суверенитет», «территориальная целостность», «сепаратизм» и т.д., и т.п. Такое определенное употребление помогает выстроить картину реальности, в которой слабо выражено понимание различий между «суверенитетом потенцированным», «заявленным», «существующим как принцип и норма» - с одной стороны, и «суверенитетом реальным», развернутым в действенных институтах легитимации и эффективного отправления государственной власти. В Южной Осетии это различие кричащее: Грузия не обладает реальным суверенитетом над данной территорией, как бы веско этот суверенитет не признавался в качестве «подлежащего имплементации принципа» со стороны международного сообщества.
К сожалению, не могут отрефлексировать важнейшее различие двух алгоритмов урегулирования и кардинальную разницу их влияния на процесс урегулирования и представители ОБСЕ. Это проявилось и в скомканной, противоречивой позиции ОБСЕ по вопросу о необходимости выработать и подписать грузино-югоосетинское соглашение о гарантиях невозобновления военных действий и мерах доверия. Очевидный дефицит доверия сторон в конфликте друг к другу, ясная и настоятельная необходимость в том, чтобы предпринять экстренные институциональные шаги для наращивания этих мер доверия и гарантий, поначалу подвигла представителей ОБСЕ даже к тому, чтобы выступить на одном из заседаний СКК с предложением о желательности для сторон «начать работу над таким соглашением». Но впоследствии, видимо взяв в толк, что подобное соглашение неизбежно предполагает подписи и обязательства, ограничивающие якобы существующий суверенитет Грузии над Южной Осетией, представители ОБСЕ предпочли не настаивать на своем предложении и фактически спустили его на тормозах.
Но кто же страдает в первую очередь от того, что «суверенитет» Грузии подобным образом «обеспечивается»? Только сам процесс урегулирования! Так защищаемый номинальный суверенитет Грузии над Южной Осетией не сможет быть превращен в реальный суверенитет иначе как только через насилие. Какой же путь к урегулированию поддерживается ОБСЕ? Давно пора определиться с тем, что различие двух алгоритмов урегулирования носит не тактический, но стратегический характер. Речь идет не о том, как именно двигаться по пути урегулирования, а о том двигаться ли по нему вообще.

Альтернативный план урегулирования?

Основные принципы согласительного, партнерского режима урегулирования могут быть определены следующим образом:
1. Отказ сторон от применения силы и угрозы ее применения.
Этот принцип должен быть закреплен в соответствующем Соглашении сторон о мерах доверия и гарантиях невозобновления вооруженных действий. Нужно напомнить, что уже существует Московский меморандум, в котором стороны согласились воздерживаться от применения или угрозы применения силы в разрешении конфликта. Этот документ и его пункты нуждаются в срочном обновлении.
2. Поэтапность процесса урегулирования: первый этап – реализация мер доверия и формирование устойчивой системы безопасности в зоне конфликта и вокруг нее; второй этап – разворачивание программ социально-экономического восстановления и развития Южной Осетии; третий – этап продвижение к принятию и принятие согласованного итогового статуса Южной Осетии.
Существо принципа состоит в том, что каждый последующий этап разворачивается на основе определенного успеха этапа предшествующего. Успех же определяется сменой установок, позиций людей, появлением влиятельных признаков продвижения к заявленным согласованным целям. Второй важный момент здесь состоит в том, что этапы не просто последовательно следуют один за другим, но связаны таким образом, что общий согласованный контур каждого из последующих этапов облегчает продвижение предыдущего. Иначе говоря, необходимо:
3. Разворачивание подготовительных мер по реализации задач второго и третьего этапов одновременно с реализацией задач первого этапа.
Скажем, военные меры доверия, включающие не только демилитаризацию Южной Осетии, но демилитаризацию всего комплекса отношений в Южной Осетии, должны включать и принципиально иную стратегию решения экономических проблем. Не хозяйственно-экономическое удушение Южной Осетии, попытки чего сейчас предпринимается Грузией, а создание выгодного для ее жителей национального грузинского и транснационального российско-грузинского хозяйственно-экономического режима, включая особые таможенные правила – вот та мера для Южной Осетии, которая может быть названа «мерой доверия».
4. Синхронизация процессов конституционных, демократических реформ в Грузии с одной стороны и продвижения к согласованному статусу Южной Осетии, с другой.
Обещания автономии должны быть «развиты» в институционально-весомые решения, которые Грузия как инициатор процесса могла бы начать в одностороннем порядке. В устройстве Грузии должна быть сознана политико-правовая, конституционная ниша (если угодно, «причал»), открытые для будущего движения Южной Осетии в направлении Грузии.
5. Отказ от воинственной риторики и, что не менее важно, от использования провокационных историко-идеологических аргументов и клише.
Юго-осетинской стороне нужно воздержаться от непродуктивных апелляций к 1774 году и мифологическому правовому ресурсу «единого осетинского государства, добровольного вошедшего в состав России на десять лет раньше Картли–Кахетии». Эдакий «тьфу на вас» здесь не подходит – ни в данном случае, ни в каком-либо другом, когда речь идет о фактическом единстве исторической судьбы двух народов. Но еще раньше грузинскому экспертному сообществу, многочисленным докторам политологии, «специалистам по международному праву» и руководителям разного рода «фондов стратегических исследований» нужно наступить на горло своей сильно затянувшейся (с конца 1980-х) песне и научиться выговаривать словосочетание «Южная Осетия». Им давно стоило бы прекратить потчевать политическую элиту Грузии и собственный народ тезисами об «искусственности Южной Осетии», о Самачабло, о «добрых автохтонах/ феодалах и неблагодарных гостях», о «большевистском заговоре по расчленению Грузии» (варианты – о заговоре имперском, советском, российском) и прочей дребедени, которая никакого отношения к современным усилиям по политико-правовому урегулированию не имеет. Потоку профессорских стенаний по поводу «ошибочности» национальной автономии Южной Осетии давно пора уступить место трезвой оценке реалий и соответствующим рекомендациям.
6. Реальный прямой диалог сторон и «горизонтальный» согласительный процесс.
Главное слово здесь снова принадлежит Грузии. Она более других заинтересована в реинтеграции свой территории и именно ей нужно начать движение к урегулированию по реальной «политической карте местности», - местности, где Южная Осетия уже есть – вне зависимости от времени и авторства данного исторического факта. Отсюда Грузии необходимо отказаться от наивной «вводной посылки» (препятствующей успеху урегулирования), что «Южной Осетии не существует» и, соответственно, нужно прекратить действовать в провокационной манере якобы уже утвержденного здесь грузинского суверенитета – маневрировать силовыми структурами, требовать визы, испрашивать несогласованные таможенные платежи, упражняться в символическом уничижении Южной Осетии и т.д., и т.п. В Тбилиси должны понять, что Южная Осетия не есть Самачабло, Шида Картли или Цхинвальский регион, что «Цхинвальский режим», а точнее Республика Южная Осетия как политическая институция не может быть демонтирована в ходе урегулирования или в результате «миротворческих усилий», а напротив – она должна быть признана в качестве легитимного представителя юго-осетинской общины – как форма ее самоопределения - и процедурно инкорпорирована в ту модель политико-правового статуса Южной Осетии, которая будет найдена и согласована в итоге длительного переговорного процесса.
7. Наднациональный компонент в «горизонтальном» согласительном процессе. Постоянное участие посредников/ коспонсоров в лице России, ОБСЕ и Евросоюза в процессе урегулирования и итоговая имплантация международных политико-правовых гарантий в статут Южной Осетии.
Это принципиальный момент: конфликт в Южной Осетии не является внутренним делом Грузии и не может быть урегулирован процедурами и институтами, внутренними для Грузии. Грузия не сможет не только восстановить целостность/ юрисдикцию в формате «внутренних процедур», но – самое существенное – она не сможет воспроизводить эту целостность/ суверенитет с помощью этих процедур и институций. В урегулирование должна быть встроена внешняя инстанция – в виде посредников и гарантов (и это ясная вещь). Но более того, в итоги урегулирования, в сам «устав», конституцию Южной Осетии должна быть также встроена эта внешняя для Грузии субъектность, то есть Южная Осетия должна обладать элементами внешнего для Грузии политико-правового статуса, оставаясь в международно-признанных границах этой страны.
8. Определение характера и воспроизводство «особых отношений» Южной Осетии и России/ Северной Осетии.
Частью выше упомянутого «анкоража» является определение этих отношений – как на межгосударственном и субрегиональном уровнях, так и на местном, «гражданском» - неполитическом уровне. Речь идет о двойном гражданстве, об особом визовом режиме, особой экономической зоне, покрывающей территории по обе стороны российско-грузинской границы, и о целом ряде других вопросов.
Таким образом, при соблюдении данных приоритетов сможет быть достигнут «промежуточный политико-правовой итог» урегулирования. Будет снят «груз недосказанностей», который пугает одних участников урегулирования и создает иллюзии у других. Откроется возможность для функционального компромисса между принципом «территориальной целостности» и реалиями «фактически состоявшегося самоопределения».

Александр СЕМИРЕЧНЫЙ, эксперт исследовательской группы Charta Caucasica

Возврат к списку новостей




 
04.04.2011  Россия удовлетворена отказом Гаагского суда рассматривать жалобу Грузии
02.03.2010  Председатель Правительства Российской Федерации В.В.Путин провел рабочую встречу с президентом Республики Северная Осетия-Алания Т.Д.Мамсуровым
24.02.2010  Хаджимба: Нельзя винить одного Саакашвили
04.02.2010  Чиновников Северной Осетии обучат работе в Интернете
01.06.2009  Явка на выборах депутатов Парламента Республики Южная Осетия составила 81,93%. В Парламент прошли три политические партии.
06.02.2009  Грузия попросила у Украины запрещенные мины-ловушки
29.10.2008  ЕС предлагает направить часть донорской помощи Грузии в Южную Осетию
29.10.2008  Начальник ОШ ВС Грузии рассказал о событиях августа
29.10.2008  Для безопасности в Ю.Осетии и Абхазии нужны бригады войск - МИД РФ
29.10.2008  Южная Осетия выплатила Грузии задолженность за газ
© 2006 Исследовательский центр Charta Caucasica